Необходима живая проповѣдь*

Много говорилось, не мало писано о томъ, что проповѣдь должна быть необходимою принадлежностью богослуженія, особенно литургіи. И дѣйствительно, въ инославномъ богослуженіи это такъ, это признано и существуетъ. У насъ, въ православной церкви, если это сознаніе теоретически и усвоено пастырями, то паства народъ еще этого не признаетъ, не привыкъ къ этому, не наученъ. Убѣдиться легко, это можно замѣтить во многихъ нашихъ храмахъ. Выносятъ аналогій, проповѣдникъ: „Во имя Отца и Сына и Св. Духа“, и если вы стоите сзади, ближе къ западнымъ дверямъ, то поразитесь внезапнымъ шумомъ, можно подумать, что или дано послѣднее благословеніе на выходъ, или случилось какое-либо несчастье: ^1/3-1/4 часть молящихся стремится къ выходу, и только передніе приближаются къ амвону слушать проповѣдника… . Одинъ разъ, не скрою, выйдя съ спеціальною проповѣдью говорить объ этомъ и подобнаго рода нестроеніяхъ во время богослуженія, я, смущенный выходящими, какъ будто бѣгущими отъ меня, проповѣдника, долженъ былъ начать проповѣдь: Братья! остановитесь, я именно къ Вамъ хочу говорить, и большинство остановилось… . Но этого не должно быть… . А между тѣмъ значеніе проповѣди какъ велико! Вѣдь въ проповѣди единственное, можно сказать, выраженіе въ богослуженіи личного учительства пастыря, который ученіе христіанства, проводя черезъ свое сознаніе, чувство, дѣлаетъ его болѣе доступнымъ для слушателей, ибо говоритъ въ условіяхъ даннаго времени, мѣста и другихъ житейскихъ обстоятельствъ. Съ другой стороны, нигдѣ пастырь не можетъ говорить (по идеѣ) такъ внутренне свободно, такъ авторитетно, ибо говоритъ въ достоинствѣ служителя Христова, какъ въ храмѣ, являясь глашатаемъ правды Божіей въ мѣстѣ Его особеннаго присутствія. Что же за причина не совсѣмъ достаточнаго вниманія къ проповѣди со стороны пастырей и даже пренебрежительнаго отношенія со стороны молящихся?! Мнѣ кажется, все это случилось потому, что извращена исторически самая идея проповѣди, какъ живого, словеснаго воздѣйствія пастыря на паству, что проповѣдь стала разсматриваться, какъ литературное произведеніе, которое необходимо составлять по всѣмъ правиламъ теоріи краснорѣчія, которое, поэтому, могутъ составлять только избранные книжные люди, а другіе — рядовые пастыри могутъ только повторять чужое, запечатлѣнное авторитетомъ и часто древностью. И стали проповѣди читать. И не удивительно, были времена полнаго невѣжества нашего духовенства, когда не умѣли прочитать и чужое Съ этой точки зрѣнія понятно, почему такое впечатлѣніе производила, напр., проповѣдь патріарха Никона (еще въ бытность Новгородскимъ митрополитомъ), когда онъ заговорилъ съ церковной каѳедры обычнымъ, простымъ языкомъ. Развившееся съ ХѴПІ ст. образованіе духовенства, видимо, мало помогло оживленію проповѣди,—проповѣдь была далека отъ жизни (конечно не безъ исключеній), какъ будто являясь выраженіемъ того раздѣленія, которое постепенно создавалось между пастыремъ и паствою. Пастырь, былъ выразителемъ обрядовой церковности, совершителемъ богослуженія, но несоздавалось личнаго учительства, личность пастыря стушевывалась,, онъ отражалъ, передавалъ до буквальности чужое, не претворивъ его раньше въ себѣ. И оставаясь теоретичной, отвлеченной, чужой, проповѣдь и до сего времени является почти роскошью богослуженія, почему народъ не привыкъ къ ней, не вошелъ въ духъ ея, какъ чего то неизбѣжно потребнаго въ богослуженіи, тѣмъ болѣе что и время для нея назначалось различное: то послѣ Евангелія, то во время причастнаго стиха, то послѣ заамвонной молитвы. Обойдите храмы какого нибудь большаго города въ любой воскресный день, далеко не всюду вы можете выслушать проповѣдь. Взаимно считаютъ ее не нужной. Что слушать отсталого батюшку, что онъ можетъ сказать новаго?! Другіе даютъ точный срокъ для литургіи, напр. 1 ч., и уже, конечно, времени для проповѣди не удѣлено. Существуютъ въ Россіи храмы, въ которыхъ никогда не слышится проповѣди, единственно потому, что настоятелю воспрещено проповѣдывать.

Всѣми мѣрами, даже въ цѣляхъ такъ необходимаго поднятія пастырскаго авторитета, надобно достичь того, чтобы проповѣдь была обязательною частью литургіи, въ которой-бы (проповѣди) пастырь выражалъ предъ людьми свою живую вѣру, открывалъ для наученія свою живую душу, но „свою” и „живую“, отпечатлѣнную въ сердцѣ и сознаніи, а не въ строкахъ мертвой тетрадки, которую предлагаютъ теперь народу вмѣсто живой души, живой рѣчи. Черезъ постоянную живую проповѣдь все богослуженіе, весь Законъ Христовъ, все Евангеліе станетъ живымъ, близкимъ, а священникъ станетъ душой прихода, сознаніемъ которого послѣдній будетъ жить и дышать… . А достигнуть постоянной и живой проповѣди можно и должно, если перестать смотрѣть на проповѣдь, какъ исключительно на художественное произведеніе, оснащенное пышными фразами краснорѣчія, и, наконецъ, стремящееся охватить сразу огромный кругъ понятій христіанскихъ, а признать проповѣдь, какъ простую, живую рѣчь — наученіе, въ которомъ пастырь, по образу Евангельской простоты и задушевности, излагаетъ христіанскія понятія; а если проповѣдь нравственнаго характера, началами Христова как она освѣщаетъ окружающую жизнь. Другое условіе возможности постоянной и живой проповѣди это утвержденіе сознанія въ священникѣ, что безъ проповѣди, безъ наученія нѣтъ истиннаго пастырства, что ея (т. е. проповѣди) не могутъ замѣнить самое благолѣпное совершеніе богослуженія, самое аккуратное требоисправленіе, и все другое въ сложныхъ обязанностяхъ священника, часто, къ сожалѣнію, ослабляющее въ немъ идею необходимости учительства. Но можетъ явиться вопросъ: всякій ли священникъ можетъ устно и въ то же время съ пользою проповѣдывать? Можетъ, почти всякій пастырь можетъ, если только у него есть религіозная настроенность, убѣжденность въ истинѣ своего служенія, въ высотѣ правды Божіей; не надо дара краснорѣчія. На церковной каѳедрѣ, въ привычныхъ для пастыря мѣстѣ и обстановкѣ, не трудно, въ простотѣ вести бесѣду о тѣхъ предметахъ, которыми горитъ душа пастыря, въ атмосферѣ которыхъ онъ живетъ и ими просвѣщается. Обычно мы неувѣренно говоримъ о томъ, чего не знаемъ или знаемъ нетвердо, а проповѣдь это пониманіе Евангелія, Закона Христова, въ связи съ тѣмъ, что кругомъ видимъ или слышимъ.

Наше пониманіе о живой, устной проповѣди касается не только способа произнесенія ея съ церк. каѳедры, но даже и самого составленія проповѣди. Обычно составляется проповѣдь, т. е записывается, оформляется, а затѣмъ уже произносится (предполагаю наизусть). Этотъ способъ, прежде всего очень затруднителенъ для проповѣдника. Съ годами, съ ослабленіемъ механической памяти, легко произносившій наизусть проповѣдь уже держится за тетрадку, изрѣдка свѣряясь, а потомъ сплошь читаетъ свою литературу, отрываясь отъ тетрадки лишь въ той, чаще всего заключительной части, которую удалось лучше усвоить. И это понятно. Пишущій, сочиняющій проповѣдь какъ будто осязательно выгружаетъ на бумагу багажъ своего пониманія по данному предмету, мало того, отдаетъ строкамъ вмѣстѣ съ чернилами пламенность своего чувства, если онъ самъ возбуждается чувствами, а это должно быть въ проповѣди, которая предназначена воздѣйствовать на другихъ. Такимъ образомъ первая свѣжесть чувства, заключающагося въ проповѣди, при написаніи ея цѣликомъ, уже исчерпана, пережита, но не вмѣстѣ съ слушателями… . Вотъ почему самъ же написавшій проповѣдь, произнося ее, не освобождается отъ постоянно тревожнаго чувства остановиться, забыть, спутаться, и это тонко чувствуется слушателями… . Нѣтъ увѣренности, нѣтъ свободнаго и твердаго взгляда, потому что мысль связана не только съ головой какъ источникомъ ея, но она постоянно и на ве ревочкѣ тетрадки. Мы это говоримъ и по собственному опыту и по наблюденію надъ другими. По нашему личному мнѣнію, лучше, если приготовленіе проповѣди совершается болѣе умственно, при руководствѣ планомъ, хотя бы и записаннымъ. Здѣсь человѣкъ, такъ сказать, не выходитъ изъ предѣловъ своей личности. Правда, это нѣсколько труднѣе, даже въ томъ случаѣ, если пользуешься чужими мыслями, трудами, но ихъ передать цѣликомъ, ихъ надо усвоить, такъ сказать переварить въ себѣ, сдѣлать своими, связавъ въ одну композицію, это гораздо труднѣе, чѣмъ чужое готовое только переписать въ тетрадку и прочитать съ каѳедры. А послѣднее сплошь и рядомъ встрѣчается, начиная съ семинарской скамьи.¹

При устной проповѣди дѣло обстоитъ труднѣе. Тутъ приходится много работать, много читать, самому обновляться и просвѣщаться, чтобы сумѣть другимъ дать лучшее. За свѣжесть непосредственнаго чувства, за увѣренность своего придуманнаго твердого живого слова, простится слушателями многое несовершенное, нескладное въ Формѣ устной рѣчи… . А сказавъ устную, обдуманную проповѣдь, записать ее послѣ произнесенія очень легко, мы говоримъ это по опыту. Одно есть опасеніе при устной, незаписанной проповѣди, это возможность несчитаться съ временемъ. Дѣйствительно, иногда говорятъ 30-37 минутъ, эта длительность для проповѣди очень обременительна (конечно не говоримъ объ исключеніяхъ, онѣ всегда возможны), способная утомить слушателя, есть предѣлъ, когда самое важное и интересное перестаетъ занимать слушателя, но это не разсчетъ съ временемъ, происходитъ отъ непривычки говорить устно и отъ ошибочнаго стремленія, не оправдываемаго существомъ дѣла, обнять какъ можно больше предметовъ въ проповѣди.

Итакъ, заключая свои личныя мысли о проповѣди, нисколько не претендуя на новизну ихъ, скажемъ, что отъ пастыря, отъ самихъ пасты рей, зависитъ сдѣлать проповѣдь неизбѣжно нужной частью богослуженія, а себя потребными народу учителями, по образу Христа и Его апостоловъ,—и есть увѣренность, что народъ не будетъ уходить отъ проповѣди, если она будетъ живая, правдивая и жизненная.

________________

1. Пересматривая въ одной изъ церковныхъ библіотекъ дух. журналы, мы часто встрѣчали проповѣди 50—60 годовъ, на которыхъ карандашомъ сдѣланы ничтожныя поправки, напр. въ окончаніяхъ глаголовъ и въ родѣ того; очевидно проповѣди цѣликомъ переносились на бумагу… .

Варшава 1909 г. 18 ноября Свящ. Т. Теодоровичъ

*Источникъ: ЕПАРХIАЛЬНЫЙ ВАРШАВСКIЙ ЛИСТОКЪ, № 23, 1909 г., сс. 264-266.