Много говорилось, не мало писано о том, что проповедь должна быть необходимою принадлежностью богослужения, особенно литургии. И действительно, в инославном богослужении это так, это признано и существует. У нас, в православной церкви, если это сознание теоретически и усвоено пастырями, то паства народ еще этого не признает, не привык к этому, не научен. Убедиться легко, это можно заметить во многих наших храмах. Выносят аналогий, проповедник: „Во имя Отца и Сына и Св. Духа“, и если вы стоите сзади, ближе к западным дверям, то поразитесь внезапным шумом, можно подумать, что или дано последнее благословение на выход, или случилось какое-либо несчастье: 1/3—1/4 часть молящихся стремится к выходу, и только передние приближаются к амвону слушать проповедника… . Один раз не скрою, выйдя со специальною проповедью говорить об этом и подобного рода нестроениях во время богослужения, я, смущенный выходящими, как будто бегущими от меня проповедника, должен был начать проповедь: Братья! остановитесь, я именно к вам хочу говорить, и большинство остановилось… . Но этого не должно быть… . А между тем значение проповеди как велико! Ведь в проповеди единственное, можно сказать, выражение в богослужении личного учительства пастыря, который учение христианства,, проводя через свое сознание, чувство, делает его более доступным для слушателей, ибо говорит в условиях данного времени, места и других житейских обстоятельств. С другой стороны, нигде пастырь не может говорить (по идее) так внутренне свободно, так авторитетно, ибо говорит в достоинстве служителя Христова, как в храме, являясь глашатаем правды Божией в месте Его особенного присутствия. Что же за причина несовсем достаточного внимания к проповеди со стороны пастырей и даже пренебрежительного отношения со стороны молящихся?! Мне кажется, все это случилось потому, что извращена исторически самая идея проповеди, как живого, словесного воздействия пастыря на паству, что проповедь стала рассматриваться, как литературное произведение, которое необходимо составлять по всем правилам теории красноречия, которое, поэтому, могут составлять только избранные книжные люди, а другие рядовые пастыри могут только повторять чужое, запечатленное авторитетом и часто древностью. И стали проповеди читать. И не удивительно, были времена полного невежества нашего духовенства, когда не умели прочитать и чужое С этой точки зрения понятно, почему такое впечатление производила, напр., проповедь патриарха Никона (еще в бытность Новгородским митрополитом), когда он заговорил с церковной кафедры обычным, простым языком. Развившееся с ХѴIIІ ст. образование духовенства, видимо, мало помогло оживлению проповеди, проповедь была далека от жизни (конечно не без исключений), как будто являясь выражением того разделения, которое постепенно создавалось между пастырем и паствою. Пастырь, был выразителем обрядовой церковности, совершителем богослужения, но не создавалось личного учительства, личность пастыря стушевывалась, он отражал, передавал до буквальности чужое, не претворив его раньше в себе. И оставаясь теоретичной, отвлеченной, чужой, проповедь и до сего времени является почти роскошью богослужения, почему народ не привык к ней, не вошел в дух ее, как чего-то неизбежно потребного в богослужении, тем более что и время для нее назначалось различное: то после Евангелия, то во время причастного стиха, то после заамвонной мо литвы. Обойдите храмы какого нибудь большого города в любой воскресный день, далеко не всюду вы можете выслушать проповедь. Взаимно считают ее не нужной. Что слушать отсталого батюшку, что он может сказать новаго?! Другие дают точный срок для литургии, напр. 1 ч., и уже, конечно, времени для проповеди не уделено. Существуют в России храмы, в которых никогда не слышится проповеди, единственно потому, что настоятелю воспрещено проповедывать.
Всеми мерами, даже в целях так необходимого поднятия пастырского авторитета, надобно достичь того, чтобы проповедь была обязательною частью литургии, в которой бы (проповеди) пастырь выражал пред людьми свою живую веру, открывал для научения свою живую душу, но „свою” и „живую“, отпечатленную в сердце и сознании, а не в строках мертвой тетрадки, которую предлагают теперь народу вместо живой души, живой ричи. Через постоянную живую проповедь все богослужение, весь Закон Христов, все Евангелие станет живым, близким, а священник станет душой прихода, сознанием которого последний будет жить и дышать… . А достигнуть постоянной и живой проповеди можно и должно, если перестать смотреть на проповедь, как исключительно на художественное произведение, оснащенное пышными фразами красноречия, и, наконец, стремящееся охватить сразу огромный круг понятий христианских, а признать проповедь, как простую, живую речь научение, в котором пастырь, по образу Евангельской простоты и задушевности, излагает христианские понятия; а если проповедь нравственного характера, началами Христова закона освещает окружающую жизнь. Другое условие возможности постоянной и живой проповеди— это утверждение сознания в священнике, что без проповеди, без научения нет истинного пастырства, что ее (т. е. проповеди) не могут заменить самое благолепное совершение богослужения, самое аккуратное требоисправление, и все другое в сложных обязанностях священника, часто, к сожалению, ослабляющее в нем идею необходимости учительства. Но может явиться вопрос: всякий ли священник может устно и в то же время с пользою проповедывать? Может, почти всякий пастырь может, если только у него есть религиозная настроенность, убежденность в истине своего служения, в высоте правды Божией; не надо дара красноречия. На церковной кафедре, в привычных для пастыря месте и обстановке, не трудно, в простоте вести беседу о тех предметах, которыми горит душа пастыря, в атмосфере которых он живет и ими просвещается. Обычно мы неуверенно говорим о том, чего не знаем или знаем нетвердо, а проповедь это понимание Евангелия, Закона Христова, в связи с тем, что кругом видим или слышим.
Наше понимание о живой, устной проповеди касается не только способа произнесения ее с церк. кафедры, но даже и самого составления проповеди. Обычно составляется проповедь, т. е записывается, оформляется, а затем уже произносится (предполагаю наизусть). Этот способ, прежде всего очень затруднителен для проповедника. С годами, с ослаблением механической памяти, легко произносивший наизусть проповедь уже держится за тетрадку, изредка сверяясь, а потом сплошь читает свою литературу, отрываясь от тетрадки лишь в той, чаще всего заключительной части, которую удалось лучше усвоить. И это понятно. Пишущий, сочиняющий проповедь как будто осязательно выгружает на бумагу багаж своего понимания по данному предмету, мало того, отдает строкам вместе с чернилами пламенность своего чувства, если он сам возбуждается чувствами, а это должно быть в проповеди, которая предназначена воздействовать на других. Таким образом первая свежесть чувства, заключающегося в проповеди, при написании ее целиком, уже исчерпана, пережита, но не вместе со слушателями… . Вот почему сам же написавший проповедь, произнося ее, не освобождается от постоянно тревожного чувства остановиться, забыть, спутаться, и это тонко чувствуется слушателями… . Нет уверенности, нет свободного и твердого взгляда, потому что мысль связана не только с головой как источником ее, но она постоянно и на ве ревочке тетрадки. Мы это говорим и по собственному опыту и по наблюдению над другими. По нашему личному мнению, лучше, если приготовление проповеди совершается более умственно, при руководстве планом, хотя бы и записанным. Здесь человек, так сказать, не выходит из пределов своей личности. Правда, это несколько труднее, даже в том случае, если пользуешься чужими мыслями, трудами, но их не передать целиком, их надо усвоить, так сказать переварить в себе, сделать своими, связав в одну композицию,—это гораздо труднее, чем чужое готовое только переписать в тетрадку и прочитать с кафедры. А последнее сплошь и рядом встречается, начиная с семинарской скамьи.1
При устной проповеди дело обстоит труднее. Тут приходится много работать, много читать, самому обновляться и просвещаться, чтобы суметь другим дать лучшее. За свежесть непосредственного чувства, за уверенность своего придуманного твердого живого слова, простится слушателями многое несовершенное, нескладное в форме устной рѣчи…. . А сказав устную, обдуманную проповедь, записать ее после произнесения очень легко, мы говорим это по опыту. Одно есть опасение при устной, незаписанной проповеди, — это возможность не считаться со временем. Действительно, иногда говорят 30—37 минут, — эта длительность для проповеди очень обременительна (конечно не говорим о исключениях, они всегда возможны), способная утомить слушателя есть предел, когда самое важное и интересное перестает занимат слушателя, но это,—не расчет с временем, происходит от непривычки говорить устно и от ошибочного стремления, не оправдываемого существом дела, обнять как можно больше предметов в проповеди.
Итак, заключая свои личныя мысли о проповеди, нисколько не претендуя на новизну их, скажем, что от пастыря, от самих пасты рей, зависит сделать проповедь неизбежно нужной частью богослужения, а себя потребными народу учителями, по образу Христа и Его апостолов, и есть уверенность, что народ не будет уходить от проповеди, если она будет живая, правдивая и жизненная.
__________________
1. Пересматривая в одной из церковных библиотек дух. журналы, мы часто встречали проповеди 50—60 годов, на которых карандашом сделаны ничтожные поправки, напр. в окончаниях глаголов и вроде того; очевидно проповеди целиком переносились на бумагу… .
Варшава 1909 г. 18 ноября Свящ. Т. Теодорович
*Источник: ЕПАРХИАЛЬНЫЙ ВАРШАВСКИЙ ЛИСТОК, № 23, 1909 г., сс. 264-266.
Больше на Православная Русь
Подпишитесь, чтобы получать последние записи по электронной почте.