Часть VI
Продолжение
В ноябре 1905 года поступил приказ об отправлении в воинские части в России офицеров для обучения новобранцев. Офицер Николай Ершов был назначен на эту должность. В то время он находился в Китае. Ему предстоял обратный путь в Киев. На обратной дороге Николай Ершов обратил внимание на беспорядки, связанные с опозданием поездов. Продолжая свой путь через Сибирь, он сообщает следующее: «Примерно в середине сибирского пути начали доходить до нас, что какой-то “комитет” очень скоро объявит всеобщую жел[езно]дорожную забастовку. Все поезда будут остановлены, сообщение прекратится<…> На больших станциях пришлось увидеть новое явление – “митинг”. Это чужое слово быстро усвоили. В большом станционном зале толпа разношерстного народа, много солдат косматых, гряных, в растерзанной форме<…>».1
Несмотря на все трудности пути, Николай Ершов добрался до своего родного города: «Ехать мне нужно было в Киев, но я еле дотянул до родного Воронежа: был объявлена общая забастовка жел[езных] дорог: “Всем вылезать, поезда дальше не идут!” Была и радость у меня в этом перерыве моего далекого пути: я не только мог увидеться с моим отцом, но и пожить с ним некоторое время. Отец рассказал мне о “революционных событиях”, которые здесь переживали, о беспорядках и безобразиях, о бессилии властей.
— Ты непременно сними на время офицерскую форму и надень мое штатское платье, чтобы ходить по улицам, — сказал он<…>
Итак, Божией милостью, я жив, здоров и снова в родном Воронеже, но старый, мирный, тихий город отошел в историю. Это был другой Воронеж.
В воскресенье пошел я к обедне в Митрофаниевский монастырь. Собор был полон народа. И вот, в средине литургии, из задних рядов толпы раздались какие-то громкие, хулиганские выкрики. Молящиеся встрепенулись и насторожились. На повторившиеся крики послышались угрожающие ответы с другой стороны. Литургия была “сорвана”. Ее пришлось закончить поскорее, кое-как. Чуствовалось, что еще немного, и будет свалка…».2
В 1906 году Николай Ершов прибыл в Киев: «Снова жизнь! Но какая? Непохожая на довоенную, а отравленная “подготовкой революций”. Военная служба наполнена борьбой с революционерами. Настоящая война лучше: там борьба в открытую. А здесь противник, в большинстве, скрытный. Тактика его – подстерегать и ножом в спину!
Мы, Армия, первый враг революционеров. Физически надо нас свалить. Для этого развратить солдат и молодых офицеров, вести прораганду открытую и тайную, внедрить ее в самую казарму. Все это должно было приводить к взрывам, бунтам в воинских частях. На верных офицеров бунтовщики охотились вплоть до их убийства в одиночку.
И вот, это был “отдых” после тяжелой войны, с ее напряжением нервов, смертельными опасностями, лишениями…
Да, снова жизнь, но какая?»3
ОБИТЕЛЬ В ЛАДОМИРОВОЙ
Продолжение
Отъезд из Берлина на Запад
Итак, очень скоро выяснилось в Б[ерли]не Братству делать было нечего. Нам позволили уехать на Запад и назначили день отъезда. Это было в конце ферраля 1945 г. (приблиз[ительно]). Мы сосредоточили весь свой багаж у храма. На чем перевозить его к вокзалу?
Мимо проезжали изредка частные подводы, но немцы не обращали никакого внимания на просьбы принять наш груз, даже не останавливались. Мы применили такой прием: посреди дороги стал наш человек, держа в одной руке большой кусок сала, а в другой – бумажные деньги.Он красноречиво размахивал этой приманкой: “Клюнуло”, — нашелся извозчик, погрузили, поехали.
К вечеру были на вокзале. Наш поезд должен был отойти ночью, в неопределенный час. А до тех пор наши вещи сложили мы на погрузочной, открытой платфоме. Вся она завалена была багажем отъезжающих, как мы. Свои вещи нужно было непрерывно стеречь, иначе соседи могли их растащить безвозвратно.
Зимняя ночь была ясная и не холодная.
И вот раздался рев сирен: тревога – налет!
Люди с платфомы бросились к постройкам вокзала. Бежать было довольно далеко. Освещение повсюду было погашено. Густая толпа бегущих образовалась под навесом пассажирского здания, толкались, падали, попадали под багажные тележки…
У меня в голове мелькнуло: если будет бомбардировка, не спасутся они там, в вокзале. А оставленные на платформе вещи растащут. Я вернулся и сел на наши мешки и ящики
Высоко в небе плыли машины противника. Самих авионов не было видно, но каждый из них имел обозначающие знаки, в виде ярких, разноцветных электрических фонарей.
К небесным звездам это были добавочные светила. Чтобы не смешивались одни с другими, для легкого опознавания, фонари на авионах непрерывно мигали, передавая свет крест-накрест по нижней поверхности их.
Картина была красивая и грозная! Эскадрилья на большой высоте делала круги и скоро улетела. Бомбардировки не было.
Успокоенные пассажиры вернулись к своим вещам на платформу.
Я слышал разговоры о том, что во время бегства многих помяли, ранили. Передавали и об ужасном случае: в сумятице у одной женщины выбили из рук грудного ребенка, и …, в темноте толпа растоптала его.
Во вторую половину ночи мы погрузились, и поезд отошел навстречу другим приключениям.
___________
Вспоминаю тяжелую жизнь наших русских изгнанников, и в ней на особое место ставлю русских “Бабушек”. Многие и многие из них выказали христианское самоотвержение в помощи несчастным землякам, а особенно – своей родной семье.
У бабушки уже не было сил для заработка на стороне, но дома она являлась верной опорой семьи: отец и мать отправлялись на работу на целый день, а на старые плечи бабушки само собой ложились заботы по присмотру за малыми внуками, по приготовлению пищи, по бесконечной стирке и уборке и т[ому] под[обное]. Разговор бабубшка вела конечно по-русски, и тем сохраняла язык для детей. Ведь отцу и матери часто некогда было это делать: усталые от работы, они, поужинав, ложились спать, едва повидавшись с детьми.
Бабушка приучала малых молиться Богу, учила русской грамоте.
Мать, при возможности, делала то же самое, но часто она отвлекалась работой для хлеба насущного.
Вспоминаю одну старушку в разрушенном Берлине. Часто она отправлялась на другой конец города, чтобы помыть там для семьи донельзя заношенное белье. Только там можно было добыть кипяток для стирки. На Берлин падали бомбы почти каждый день, разрушались дома и жилые кварталы. Сирены призывали людей спасаться в убежищах, а бабушка шла в прачечную со своим бельем. Весером приходилось делать обратный длинный путь по улицам, заваленным развалинами домов и снегом.
На сожаления, трудности и опасности, старушка обычно отвечала: «Я свое отжила и близко к смерти и без Берлина, так стараюсь помочь людям, что возможно».
Вот оно, святое чувство, без лекций и проповедей.
___________
Вовремя берлинского жития, мы всегда были готовы покинуть наше жилье и идти в убежище. Наши святыни были распределены по братиям и упакованы. Большая, тяжелая икона преп[одобного] Иова Поч[аевско]го была в особом плоском мешке с лямками для плечей. Икону брал на плечи о[тец] Иов.
В убежище мы держались одной группой, стараясь стать в угол или в сторону, к стене. Там ставили перед собой маленький ящичек со св[ятыми] мощами В[е]л[ико]м[учени]цы Варвары и молились Ей, чтобы силою Господнею, избавила бы нас от “напрасной” (внезапной) смерти.
Господь соблаговолил Вл[ладычи]це испонить Ее мольбу для верующих: ни один из нас не пострадал от бомб! Тут же добавлю: за исключением меня, грешного. Но это случилось позднее, совсем в других условиях. Однако несмотря на тяжкое ранение в голову, я остался жив, и вот пишу эти строки 18 лет спустя.
Вместе со св[ятым] Иоанном Златоустом скажем: «Слава Богу за все!»
В Западной Германии (Вюртемберг)
Нас предупредили, что в этих местах противник атакует поезда с воздуха, обстреливая их пулеметами. Чтобы пробить кожух паровоза и остановить его, применяются особые пули, очень большие.
Так вот, предупреждают, чтобы пассажиры не удивились. (И не впадали бы в панику!).
Однако, мы приехали благополучно и были поселены в каком-то местечке. Местность сельская, спокойная, просторная. Какой отдых от берлинского ада! Но и здесь случались “маленькие неприятности”. Дело в том, что вблизи находились какие-то немецкие воинские небольшие части. Противник (англичане?) наблюдал с воздуха за местной жизнью. И вот приходит известие: самолет обстрелял немецкую воинскую группу, убито и ранено семь солдат…
Затем, в другом роде: немец-крестьянин пахал землю (было начало весны). Самолет нчал кружить над ним и обстреливать длительно, пока не убил пахаря, мальчика, бывшего здесь же, и обоих волов.
В таком же роде были и еще сведения. Хотя самолеты противника нередко пролетали над самым нашим селением, но не трогали его. Почему? Для меня это так осталось неизвестно.
Я поступаю в армию генер[ала] Власова
Как же так: монах – в армию?
Не был я тогда монахом, а только послушником.
Это явление было движением патриотическим против ненавистных большевиков. Многим из нас, “заграничников”, проект Власова давал удовлетворение. Ведь исстрадались мы дущою, видя и зная, как негодяи топчут нашу Родину!
Авантюра Власова?
Нет, это смелость.
Власов был “оттуда”, он знал тамошние условия и психологию, он имел свой расчет. Мы ему верили. Впоследствии, после неудачи Власова было много много критиков его выступления. Они разбирали этот расчет, когда все уже кончилось и улеглось, когда они могли спокойно рассуждать в комфортабельных кабинетах. А в начале было другое.
Все мы крутились, как листья осенью, в безумной авантюре Гитлера. Сам он не знал, чем кончит, куда придет, чувствовал, что какой-то конец близок. Америка уже положила на чашку весов свой тяжкий труд.
Пришел я к настоятелю, о[тцу] арх[имандри]ту Серафиму, и сказал ему: «Хочу поступить в армию ген[ерала] Власова, чтобы идти против большевиков. Вы меня понимаете, благословите!» Он ответил: «Понимаю и даю благословение, сам похлопочу о Вас в их штабе».
Он так и сделал. Я был принят в Инженерный полк 2-й дивизии.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Holy Trinity Orthodox Seminary Archive. Holy Trinity Orthodox Seminary Manuscript Collection. Monk Nifont (Ershov). Vospominaniia. Box 8 Fol. 2.
2. Там же
3. Там же
Андрей Любимов, публикация и примѣчания
Продолжение слѣдует
Больше на Православная Русь
Подпишитесь, чтобы получать последние записи по электронной почте.