Лагерь в Браунау1
(окончание)
Австрийцы объявили конец лагерному режиму. Мы выразились посвоему: конец тюрьме.
Караулы снимаются. На их месте остаются полицейские команды для поддержания внешнего порядка. Бывшие пленные остаются жить в лагере, но свободно выходят из него в любом направлении с непременным условием – возвращаться на ночь в лагерь.
Чтобы почуствовать “свободу”, я тотчас вышел за колючую проволоку и погулял один, без конвоя. Вспомнил, как наш Достоевский когда-то вышел из острога, отбыв заключение.
Далее, через неопределенное время, предстояли обмен пленных и отправка нас “на Родину”. Над ней висел мрак первого дня библейского миротворения.
В солдатских лагерях пленных вспыхнула большевистская агитация: свобода! Полная свобода! Никакой дисциплины! К черту офицеров! Не признаем австрийцев с их лагерными правилами. Однако ав[стрий]цы сразу укротили этот пыл жестокими военными мерами. “Товарищи” почувствовали, что они еще не в России.
Наших деньщиков освободили от услуг офицерам. Но ав[стрий]цы настоятельно указали им, что имеется немало офицеров старых, ослабших, больных, беспомощных. При таких нужно бы остаться деньщиками, чтобы помочь по-братски. Но, под давлением “товарищей”, все деньщики заявили о желании уйти из офиц[ерского] лагеря.
Австр[ийское] начальство возмутилось и сделало так: солдат этих отправили в лагерь, но в какой? В лагерь на медные рудники, самый тяжелый… .
Атмосфера лагеря стала отвратительной. И было хорошо, что из него можно было уходить на свободу, на вольный воздух.
Ходили мы не для прогулок, а добывать “хлеб насущный”, в прямом смысле: в лагере установился лютый голод. Жители рассеяны там или в отдельных сельских усадьбах. Или в малых поселках. Войдя во двор, мы протягивали хозяевам деньги с просьбой: «Продайте немного хлеба, мы голодны». Ответ был примерно такой: «У нас самих мало хлеба (оно так и было), продать не можем, возьмите Христа ради». В протянутую руку мы принимали по малому ломтю хлеба…
Что делать! Мы хорошо, очень хорошо знали, что в лагере пусто.
При таких разведках мы узнали, что жители согласны давать нам не хлеб, а зерно (пшеницу), и не за деньги (австр[ийская] крона потеряла цену), а в обмен на белье. Мы ухватились за это и стали носить им белье. Принимали охотно и старое, ношеное: у них был острый недостаток. Но, увы! Наши скромные запасы белья скоро истощились. Давать в обмен на хлеб стало нечего… .
Австр[ийское] начальство, узнав, что мы длбываем от жителей зерно, запретило приносить его в лагерь: обирают мол голодающих соотечественников. При входе русских в ворота лагеря полицейским было приказано делать внешний осмотр.
Но, голод не тетка. Скоро мы придумали обход: зерном наполняли рукава шинелей, надетых в накидку. Снизу рукава прочно завязывались веревочкой. Стражники скоро догадались в чем дело, но смотрели на это сквозь пальцы, ведь они люди. Как же есть это добытое зерно?
А вот как. Мы хитрые: вспомнили наших предков каменного века.
Были сделаны особые “ступки”: брался отрезок бревна в аршин длины, в нем по оси проделывалось отверстие поперечником вершка в два. На другом конце отрезка оставлялось деревянное дно. Вот и ступка. Деревянный толкач делался толщиной по ширине отверстия.
В этих немудреных приспособлениях толкли добываемое зерно для получения из него муки. Толочь приходилось долго, терпеливо. Но времени было много, а голод не тетка. На такую работу сажали инвалидов, которым не под силу было ходить для добывания зерна. Из муки пекли лепешки очень вкусные!
Несмотря на эти ухищрения для поддержания жизни, мы тонули, шли на дно. Организм истощался все больше, ослабевал и легко поддавался различным заболеваниям. Умирали? Да, только не в лагере, а в госпитолях, куда вовремя убирали безнадежных. Лагерное начальство было заинтересовано в том, чтобы иметь поменьше процент умирающих в их ведении.
Со своим худощавым, истощенным телом я был несомненно в рядах умирающей братии. И сошел бы, конечно, на нет, не дождавшись освобождения из плена, если бы меня не спасли мои товарищи-сослуживцы. Неожиданно я получил продуктовую посылку из Голландии, в ней был ячменный хлеб и соленое свиное сало. Посылавшие уведомили, что заказ этот сделан из России офицерами, и пакеты будут присылать мне два раза в месяц.
Так и сбылось. Ура, спасен, слава Богу!
Выход из плена. Отъезд из Австрии
Наконец, нам объявили: с такого-то числа начнется обмен пленных. Делать это будут на Автро-Русской границе, куда пленных будут привозить по железной дороге с двух сторон, партиями. Обменивать будут “голова” – за — “голову”. Разделение пленных на очередные партии-группы поручается врачам. В начальные партии будут входить самые слабые, больные, почти безнадежные. Дальнейшее распределение будет будет делаться по признакам здоровья. Я попал в средние партии. Вспоминаю врачебный осмотр. Его делали в нашем лагере два врача. Фельдшер записывает результаты осмотра в рубрики списка. Врач диктует: «Erschov (Ершов):1).Herz – stark 2). Lunden –ansgezeichnet (сердце сильное – легкие — превосходны)». Я не удержался и воскликнул: «Доктор, да неужто это верно? Я чувствую слабость и сердца , и легких».
Он: «Сказанное мною верно, я знаю, что говорю. Проживете сто лет, … если Вас не убьют до тех пор».
Он был прав: пишу это на 83-м году моей жизни. После тяжелых, долгих лет скитаний.
Отъезд из Австрии. Обмен пленных.
Замечательные минуты — фактический отъезд! Поезд из чистеньких вагонов 3-го класса (по-нашему). На окнах растениия – герань (маленький парад).
Дали нам провизию на дорогу, в очень скромных порциях (ganz akkurat), чтобы только “дотянуть”, там их мол “накормят”. И за это спасибо, отпусти только душу на покаяние!
На русской границе мы выгрузились со своими жалкими пожитками, барахлишком. Нас поставили на платформе в длинную шеренгу, согласно списка австрийцев. Офицер “сдавал” нас по этому списку, тщательно прочитывая его и делая отметки о передаче. Принимала группа советчиков из четырех человек. “Товарищи” слушали в пол-уха. Ничего не отмечали и не считали людей, курили и болтали. Когда австриец кончил, “наши” махнули нам рукой: «Ну, товарищи, забирайте барахло и идите на русскую сторону вокзала».
Отъезд с границы в Россию, в пространство
На следующий день посадили нас в поезд и повезли. Куда? Это выяснилось не сразу. Ведь нам нужно было в разные места, по разным направлениям. Кого же распросить?
Слоняются по поезду разные, лохматые, грязные “товарищи”. Может быть он начальник, а мож[ет] б[ыть] – уборщик, кашевар, кондуктор… . Наконец, выяснили: поезд идет прямо… в Москву! А оттуда мол отправитесь кому куда надо. Новая неожиданная задача. И решать ее надо было скоро, на ходу. Решили так. На ближайшей узловой станции выйти из этого поезда, выгрузится, никого не спрашивая. Это для тех, кому в Москву не по пути. На узловой выбрать подходящее направление и продолжать путь. Так и сделали.
Лишь остановился поезд, из него выскочила некая группа, имея при себе барахлишко, и скрылась с глаз “товарищей”. Мы поняли, что отныне надо проявлять “революционную инициативу” (т. е. нахальство и напористость). Иначе не проживешь.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Holy Trinity Orthodox Seminary Archive. Holy Trinity Orthodox Seminary Manuscript Collection. Monk Nifont (Ershov). Vospominaniia. Box 8 Fol. 2.
Андрей Любимов, публикация и примечания
Продолжение следует
Больше на Православная Русь
Подпишитесь, чтобы получать последние записи по электронной почте.